Таков вот конец этой истории. Мне надо бы добавить несколько
слов в заключение, и я сделаю это, хотя мне трудно: я очень устал.
Эта повесть не велика по объему, но забрала у меня уйму сил, ведь
мне пришлось вновь пережить все. Мне казалось интересным сейчас, в
последней четверти двадцатого века, воспроизвести отрезок своей
жизни так как есть, не приукрашивая ни ее, жизнь, ни себя, ни тебя,
мой читатель.
Я знаю, что ты ждешь от меня последнего всплеска поношений,
как некогда ждал рифмы "роза", и чего определенно не ждешь, так это
объяснений, да они и не требуются - скажешь ты - история эта и так
достаточно скучна и заурядна - и будешь не прав. И не только, точнее
не столько потому, что ты ничего не смыслишь в литературе, о которой
- ты полагаешь - может судить каждый, сколько потому, что ты - я в
этом почти уверен - читал эти страницы н е т а к . Ведь это
тонкое дело! Стоит лишь на миг дать овладеть тобой твоему же
чудовищному честолюбию, свойственному личностям мелким и
завистливым, как ты уже мнишь, что с тобой разговаривают, что хоть
одна строка этой повести, немного смешной, немного грустной,
написана тебя ради.
Не столько смешной или грустной, сколько скучной - настаиваешь
ты. Так ты ж не понял в ней ничего! Ну что ты опять набычился? Я не
имел и в мыслях обидеть тебя. Я объясню. Будь ты семи пядей во лбу,
ты не смог бы понять и сотой доли этой повести. Потому что это -
правда, а правда внятна немногим. Кому же? Тем, кто знает меня,
разумеется.
Я продолжаю. Допустим, я написал фразу: "физик Саня Чуйков
в вопросах чего-то там собаку съел". Это смешно или грустно? Это
безумно смешно ! Курносову смешно, Диме Соболеву, мягкому в бедрах
смешно, а тебе не смешно, потому что ты не знаешь ни Чуйкова, ни
Курносова, и потому что ты не знаешь меня. Чем же я могу помочь? Я
не могу позволить себе тратить по десять страниц на то, чтоб
познакомить тебя с каждым своим героем.
Но ты уже отвернулся от меня. "Да мне - по хую!" - замечаешь
ты без нажима, походя, кичась ультрасовременностью своей
читательской позиции. Позволь мне ответить цитатой из современного
североамериканского поэта Фореста Гендера: "я ссал на тебя, Сатана!"
(перевод Нины Искренко). Читай своего Лимонова, козел, не трогай эту
книгу зассаными руками. Тебе, видите ли не нравится. А Гене, я
уверен, понравится. И Игорю, и Илюше. И Норману Мейлеру, с которым я
уже лет десять состою в переписке (если, разумеется, перевод не
будет того же качества, что французский перевод моего "Жира".
Есть, однако, еще одно обстоятельство, осложняющее правильное
чтение повести. Будучи человеком, связанным с обществом
определенными обязательствами, я менял некоторые непринципиальные
признаки моих персонажей: фамилии, внешность, пол, опять же, иногда
даже биологический вид. Если я, все же, нарушил чей-то
психологический комфорт, я, пользуясь случаем, приношу извинения, в
особенности Дмитрию Дмитриевичу Ковнеру, Наталье Переломовой и
маленькой Лизе.
Разумеется, некоторые события деформированы или
трансформированы в угоду сюжету, то есть в угоду читателю. О, я
прекрасно знаю своего читателя, или, не столь патетически,
читателей. Их двое. (Провинциальный актер сделал бы в этом месте
паузу). Когда Александра Блока спросили, сколько женщин у него было,
он именно так и ответил: две. Люба (Менделеева-Блок) и все остальные.
Да, эта повесть написана для одного читателя, в той почти степени, в
какой "Алиса" написана для племянницы математика Доджсона (Льюиса
Керрола), она написана для тебя, я обращаюсь теперь к тебе только.
Ты знаешь, кто ты.
Было бы, согласись, идиотством с моей стороны указывать: мой
читатель Иван Иванович Петров, более того: тебя может быть и
шокировало бы такое тыканье пальцем - ведь здесь рассыпано столько
подробностей из твоей жизни, в том числе интимной. Важно, чтобы ты
понял все многочисленные намеки, они предназначены лично тебе. Ты и
только ты переживешь, верней только что пережил со мной финальную
сцену с Бруно во всей ее полноте, понял ее истинный смысл. Может
быть ты уже догадался, что это последнее отступление, немного
дурашливое, ироничное, оно - единственно ради тебя, чтобы сбить,
смазать и скомкать этот эффект, ей произведенный. Вот как я забочусь
о тебе. Преступив законы композиции. А ты? Ты, извини меня, - говно.
Ты знаешь, о чем речь. Ты знаешь, что ты - похотливая сука, и
гордишься этим. Но я же ничего не имею против. Так или иначе я
считал бы цель достигнутой, если, прочитав повесть, ты позвонил мне.
Мой телефон по-прежнему 176-40-18.
Но вернемся к Бруно.
Злоключения Бруно, увы, не кончились.
Итак, наваждение прошло. Передо мной лежала мертвая собака,
серый пятнистый дог, огромный, достаточно тяжелый, несмотря на
худобу. Мне, как и ему, было теперь не до смеха. Надо было, что
называется, предать тело земле.
До сих пор мне кажется, что, несмотря на страшную физическую
и эмоциональную усталость, придавившею меня как только схлынул этот
поток горячечного бреда, я принял единственно правильное решение.
Отвезти его за город, подальше от Москвы, захоронить как положено в
каком-нибудь незнакомом месте, и забыть это место, забыть напрочь
этот кошмарный день, а еще лучше - всю эту историю. Я залез на
полати и достал оттуда огромный полиэтиленовый мешок из-под
автомобильной палатки и самый большой свой чемодан, с которым я
ездил за границу. Я подогнул к животу его начинающие костенеть ноги,
прижал как мог морду к груди и после пятнадцати минут работы, труп
Бруно был упакован. Я присел перед чемоданом. Пот тек с меня ручьями.
А предстояла еще нелегкая работа. Машина была как всегда в
ремонте. Я завернул во что-то лопатку и отправился на Белорусский
вокзал. Я купил билет до пятой или шестой зоны, не решив и не
собираясь до последнего момента решать куда, собственно, я еду.
Было воскресенье. Толпы праздных горожан устремлялись к платформам,
к кассам, голос искаженный советским динамиком, объявлял
отправление, понять ничего было невозможно. Уже вовлеченный в этот
людской водоворот, я вдруг вспомнил, что не выключил газ под
кастрюлей. Газ полыхал там на полную мощность. Надо было
возвращаться.
Ехать назад с чемоданом было бы безумием, оставить Бруно
здесь, без присмотра было бы безумием в квадрате. Я опустил монетку
и втиснул чемодан в узкую ячейку автоматической камеры. Где я
умудрился оставить лопату до сих пор не знаю.
Не стоит, видимо рассказывать о том, сколько я ловил такси.
Время шло. Подъезжая, я ловил ухом вой сирены, а ноздрями - запах
гари. Измученный, я думал: "Гори оно все огнем. К ебеньей матери!"
Я видел языки пламени из окон и говорил себе: "вот достойный финал!
Вот точка! Я уезжаю. Уезжаю из этого города навсегда. Я исчезаю.
Меня нет больше!"
Я готов был уже сказать шефу: "поворачивай оглобли, я
передумал", но взял себя в руки. Довольно безумств. На мой век
довольно.
Мы подъехали. Судьба не раз уберегала меня (а значит и моих
читателей - ведь я никогда не придумываю; и не потому, что
соревнование с самой жизнью безнравственно, а потому лишь, что оно
бессмысленно) от пошлых финалов. Щедро расплатившись с водителем, я
взбежал по лестнице (лифт как всегда не работал) и открыл дверь. Я не
почувствовал никакого запаха, кроме запаха разлитого по полу
коньяка. Вода из кастрюли почти вся выкипела, на потолке появилось
метровое пятно конденсированной влаги. Я выключил газ.
Жуткий бардак был в моей комнате. Книги и рукописи вперемешку
с бутылками валялись на полу, ошейник лежал на обеденном столе, на
принтере лежали почему-то мои кальсоны. Я лег на одеяло и попытался
сосредоточиться. Нет. Я не мог вспомнить ни одной цифры. Похоже,
что набирая впопыхах код ячейки, я не потрудился хоть как-то
зафиксировать его в своей дырявой памяти. А еще вероятней, что это
был абсолютно случайный набор цифр. И я остался дома.
Что еще сказать мне? Я не знаю, когда они обнаружили Бруно.
Конечно, они вскрывают ячейки в экстренных случаях. Я, как видите,
не решился просить об этом. Да и номера ячейки я тоже не запомнил.
Бруно, думаю, мог пролежать там довольно долго: в камере холодно.
Осень эта вообще выдалась холодной. А уже в ноябре лег снег. Такого уж давно не бывало. Я решил заняться собой. У меня теперь дома относительный порядок, я делаю зарядку по утрам с гантелями, не пью почти. А главное, я купил лыжи, неплохие мукачевские беговушки, пластик. Каждый день я стараюсь обязательно выкроить время и пробежаться по парку. Слушаю тишину, как говорится. Сбиваю палкой снег с еловой ветки. Не думаю ни о чем.